WTF: MARVEL

Информация о пользователе

Привет, Гость! Войдите или зарегистрируйтесь.


Вы здесь » WTF: MARVEL » АУ » [зима 2012-2013] New way to Ragnarök


[зима 2012-2013] New way to Ragnarök

Сообщений 1 страница 11 из 11

1

http://67.media.tumblr.com/ff50761a708041e7b52a241294ef7475/tumblr_n0blr08F1Q1t044hmo1_500.gifhttp://66.media.tumblr.com/fe3d7af14ff24a1fe44304ca4145826f/tumblr_o2j75gcHne1s7xoeto5_500.gifhttp://67.media.tumblr.com/2002d7ac98a74d88ad769f8fa9db2f1b/tumblr_o923gy0ivO1r1n25go1_500.gif

Место действия: изначально - бывшие США, далее везде
Время действия: зима 2012-2013
Участники: Natasha Romanoff, Clint Barton
Краткое описание сюжета: Локи оказался сильнее и умнее, чем предполагалось, и победил. Пал Нью-Йорк, потом страна, континент и мир. Пал и Асгард. Тор пленён, его друзья и соратники разбросаны по мирам или погибли, Один убит во время Сна. В Асгарде новый царь, на Земле - новый Бог и хранящие его законы читаури. У них неведомые землянам технологии, мощь и превосходящее число, у него многовековая сила и магия.
Где же герои Земли? Кто где: одни убиты, другие скрываются, третьи вынашивают планы мести и свержения инопланетной тирании... А кто-то там, где их никто не ожидал увидеть. В рядах почитателей нового Бога, огнём и мечом несущие новую правду в мир напуганных и слабых, но всё ещё недостаточно покорных людей.

+1

2

В их мире был новый бог, который принес с собой черное солнце и новые законы. Новый бог, который требовал поклонения и жертв, жертв и преклонения. Бартон научился выживать в новом мире, потеряв все, потеряв самого себя, он научился вовремя склонять голову и не поднимать глаз, пока бог не скрывался в своих покоях. Он был тих и покорен, беспрекословно выполнял приказы и не помог ни одному из своих друзей.
Бартон потерял все, но приобрел власть и возможность выживать. Внутри было пусто и холодно, как под воздействием кристалла, но не в этот раз. Локи пришел к нему и предложил, Бартон уже не помнил, что тот предложил, он только помнил свой страх, парализующий, убивающий, разрушающий страх, который вдруг прорвался откуда-то из самого центра груди во все конечности. Страх проиграть. Страх умереть и не помочь всем тем, кому должен был помочь.
Бартон почему-то помнил холодные руки нового бога и холодные слова, но не помнил их смысл. Он преклонил колени в первый раз на своей памяти и больше с них не поднялся. Так и смотрел снизу вверх на существо, которому было на роду написано уничтожать все, чего оно касалось. Он смотрел и думал о том, что ему придется смириться.
Ему придется выживать.
Что случилось с остальными Мстителями он не знал и не старался узнавать, это было опасно для них, для него, для будущего. Поэтому Бартон выполнял грязную работу, убирал нерадивых служителей, убивал своих друзей, выскребал из себя эти воспоминания вечерами и продолжал существовать в заданном темпе, выискивая способ освободиться. Он стал тише, чаще прислушивался к окружающим, чаще замирал в одиночестве, изучая что-то понятное ему одному. Частенько он мог просто сидеть в большом зале и начищать свой пистолет, лук ему не давали, видимо, чтобы не напоминать о его былой славе лучника, а может и по каким-то другим причинам. За последние несколько месяцев он никого из Мстителей не видел, но почему-то был уверен, что они живы, хотя бы кто-то. Старк? Роджерс? Беннер? Романова? Особенно Романова, она ведь не могла просто сломаться во льдах, не могла исчезнуть и где-то раствориться. Бартон чувствовал, что она жива, как загнанные звери чувствуют направление, в котором надо бежать, так и он, по-звериному понимал – жива.
Он думал, что это будет сложно – сдаться, подчиниться, выбрать сильного. Но оказалось до смешного просто, до слабого истерического смешка – просто. Он нажимал на курок по приказу, он находил тайники – по приказу, он сливал своих – по приказу. И он очень старался не чувствовать ничего, ничего не разрешать себе, не понимать, не помнить.
Иногда, ночами, когда он не мог уснуть, он торчал в душе, врубив холодную воду. Он часами смотрел на холодные капли стекают по его рукам, ногам, смотрел и не чувствовал ничего. Ни обжигающего холода этих капель, но холода внутри. Он был заведенной машиной, у которой были программы и подпрограммы. У этой машины не было желаний и чувств.
Тем страшнее было видеть ее снова. Тем страшнее была реакция на нее.
Наташа изменилась, но осталась неизменной. Бартон не знал, чего от нее ждать, подходить ближе к ней он опасался, но его тянуло, как магнитом, неотвратимо, необратимо. И он пошел ей навстречу по коридору, хотя до этого пытался укрыться в самом дальнем конце здания. Они были друзьями, нет, они были чем-то большим и неизмеримым, а он… Впервые со времен, когда он сделал свой выбор, Бартон усомнился в том, что он верный. Стоило ли оно того? Найдет ли он понимание в той, в которой всегда его находил?
Он не хотел окликать ее, не хотел даже говорить, легкая кожанка, в которой он бродил по зданию выжидая чего-то или выискивая, сдавила грудь так, что он не смог сразу вдохнуть. Или это не кожанка? Может быть страх? Такой же сильный, парализующий страх быть не принятым или не понятым.
Возможно ли, что она на стороне Локи? Возможно ли, что все они ошибались друг в друге.
Он хотел бы ей верить, он хотел бы поверить в любую ложь, которую они только придумают друг для друга. Он хотел бы…но не мог даже толком ничего сказать. Только приветственно махнул рукой и замер, выжидая и наблюдая. Она шла легко, как ходила всегда, скользила вдоль стен, не обращая внимания на тех, кто стоял стражами вокруг нее. Она шла и не хватало, ощутимо не хватало, ее распущенных волос, которые метались бы за ее спиной как знамя или пламя.
- Здравствуй, Нат. – Кодовое имя для женщины, которую он когда-то знал. Кодовое имя для них, легкий шелест, отзвук, перекликание. Интересно, помнит ли? Сможет ли? Он не дрогнул, когда она поравнялась с ним, не дрогнул и не собирался. Только руки мелко тряслись от напряжения, и губы сжались чуть плотнее.
Все знали на чьей он стороне, все знали, что он предатель. Все внутри уже отболело. Все внутри уже остыло и замерло. Он предатель, он знал это и сам, ничего не осталось. Для них тоже ничего не осталось, новый бог нового мира не ценил людей. Но Бартон покорно ждал, ждал, когда она пройдет мимо и он сможет дышать и выполнять миссию, которую взял себе, дальше.
Ждал...

+1

3

Он здесь.
То, что он жив, она знала с самого начала, ещё того начала, когда ничего было непонятно, сплошной хаос, страх и смерть. И с нового, упорядоченного начала тоже знала - Клинт Бартон жив. Они шли в одном направлении, но параллельными дорогами, не прямыми, неровными, издевательски петляющими, но Наташа не сомневалась - они встретятся. И вот он здесь. В одном здании с ней, где-то очень близко, в каких-то жалких метрах стен, полов и окон.
Казалось, это было написано где-то, выжжено прямо над главным ангаром, светилось вместо пунктирного ориентира посадочной полосы. Здесь. В воздухе, в людях, в обстановке и том, как на миллисекунду удлинились паузы - во всём был Клинт. Наташа не сомневалась. И ждала, с прошлой ночи, когда прилетела вместе с группой с очередной ликвидации прорыва линии Иса, затаившись, замаскировавшись привычными делами, замерев как зверь в засаде - ждала. Рисунки их путей почти соприкоснулись, и в этом звенела такая магия, что было страшно - вдруг в мгновение, когда горящие линии, чёрная и фиолетовая, сойдутся и наконец станут одной, всё взлетит на воздух? Вполне могло.
Ожидание не измучило её достаточно, Наташа только-только начала ощущать его, это давящее присутствие чувства, и даже немного расстроилась. Мало заплатив, мало получишь. Может, наказание будет в этом, а не в полном лишении?
- Чёрный-альфа, ваша группа снята с ночного вылета.
- Спасибо, Синий-пять. Передайте по нашему каналу. Все в штабе на подземном, - новые технологии позволяли общаться вовсе без предметов, как телепатам, с помощью вживления чипов и нанитов, но Романофф предпочитала по старинке - наушник, микрофон.
Впрочем, о её предпочтениях никто бы и не спросил, не носи она чёрное. Спецназ разведки гвардии Короля. Контрразведка. Группа зачистки, группа смерти. Лично отобранные, лично проверенные, лично переломанные и собранные заново. Чёрные ангелы, так их звали. Или просто Чёрные. И она вела их, неумолимая рыжеволосая валькирия, первой в группе получившая древнее имя, то есть пропуск на уровень выше.
Линии сошлись. Наташа услышала это, как удар гонга, как нарастающий гул оседающего под собственной тяжестью здания. Несколько шагов. Один коридор. Один шаг, один взгляд. Она давно не прикрывалась волосами, заплетая их в плотные змеящиеся по голове косы, и открывая максимально лицо и шею.
Он был тот же, ведь не так много времени прошло, если мерить по-старому. Каким она его помнила? Кажется, даже в той же куртке, или похожей. Вооружающегося тем, что осталось, отшучивающегося от тех, кто остался. Беззащитного до рези в глазах, до перехваченного спазмом горла. Невернувшегося.
Так мало времени прошло. Целая жизнь.
В этой жизни он оказался вдруг в новостях по другую сторону, не на месте казни, а недалеко от палачей. С лицом мертвеца и глазами привычного цвета. Наташа мечтала увидеть их синими, они все тогда мечтали, тогда ещё могли. В этой жизни она умерла и возродилась из пепла и обломков костей, выковала себя в огне и холоде, оделась в броню работы читаури и чёрную униформу. Она выдавала, предавала, выслеживала, подставляла, захватывала, убивала, казнила, пытала и обучала этому других. Приносила кровавые жертвы новому богу и всегда молилась только об одном.
И вот её услышали.
Узнает или нет? Узнает?.. "Узнай меня! Узнай! Узнай!", билось истерической очередью в висках Наташи. Потому что если нет - это конец. "Конец. Конец. Конец", послушно сменился рефрен в голове. Она вообще была послушной, научилась. У неё прежнее лицо, прежнее ведь?! Ей обещали, обещали! Верить Богу обмана несусветная глупость, но другого-то нет! У неё прежнее лицо. Прежнее всё. Господин получил щедрую плату за это. Узнай меня.
Воздух вырвался облегчённым выдохом. Всё случилось.
- Здравствуй, Клинт.
Улыбаться Наташа не умела, но радости от встречи скрывать не стала, какая есть. Неловко коснувшись в полуобъятии ладонями плеч лучника, она рассматривала его лицо. Постарел на жизнь и ни капли не изменился. Как такое возможно? Что говорят в таких случаях? Как смотрят? Наташа всё забыла, всё сгорело.
..."- Это любовь, агент Романофф?
- В любовь играют дети. А я у него в долгу"..

Если бы любовь... Если бы любовь, её бы сейчас здесь не было.
..." - Ты понимаешь, о чём просишь?
Это было настолько страшно, что они говорил как о вечернем чае - небрежно, не снижая голоса.
- Да.
- Я не могу. Не заставляй меня.
- Только ты и можешь, Наташа. Посмотри на нас. Посмотри вокруг, больше некому".

Сколько теперь он должен ей? Так много, что лучше не считать, так много, что никогда не расплатиться.
Откуда-то почти из-под локтя вынырнула весёлая раскосая физиономия Чанга из Жёлтых, дурачок любил имена, и никак не желал прощаться со своим.
- Сигрюн, а кто...
Хлёсткая короткая пощёчина вернула парня с небес на землю, он испуганно осёкся, потупился, побледнев, и отступил.
- Простите, Чёрный-альфа, я забылся.
- Именно так.
В тоне Наташи, как и в пощёчине, не было ни малейшей эмоции. Воспитательные цели, субординация. Не носящие имён не имеют права обращаться по ним к носящим. Да, это не тайна, её Имя - Сигрюн, Тайная победа - но это ещё не повод трепать языком бездумно.
- Взыскание?
- Ночуешь на нижнем. У меня сегодня праздник, - ни глаза, ни рот рыжей не улыбались. - Господин принял жертву, и мой старый друг нашёлся.
Услышь и донеси тем, кто станет интересоваться. И уходи. Черный-альфа недвусмысленно выражала своё желание всей позой, и молодой солдатик в серой форме с жёлтыми пластинами поспешно ретировался, удивлённый не столько тем, что у валькирии Сигрюн нашёлся друг, а тем, что это настолько для неё важно, чтобы забыть, что за нарушение субординации полагается куда более суровое наказание, чем сутки на минус сто первом этаже.
- Идём, - Романофф кивнула Клинту следовать за ней и тут же остановилась. - Идём? Ты свободен? Можешь?
Почему-то движения пугали её, и собственные, и Клинта. Она так его ждала, так вымаливала. Вдруг, если коснуться сильнее, он растает как любимые Господином иллюзии? И вела, не касаясь. У неё была не просто комната на любой из баз - что-то вроде отдельного небольшого домика внутри отдельного бункера, иногда даже с правдоподобной имитацией природы вокруг. На этот раз был дом, похожий на охотничий, с грубой мебелью, толстым ковром, шкурами, ножами на стенах и запахом дерева, кожи и хлеба.

+1

4

Он предал их, всех супер-героев Земли, он их предал, но он не сдавался. Бартон вырос отщепенцем, циркачом, клоуном с луком и стрелами за плечами, он вырос один, оставленный братом, родителями, Натальей, друзьями и он выбрал дорогу, по которой еще никто не ходил. Выбрал и брел по ней на ощупь, наугад, пытаясь выжить, пытаясь добиться того, чтобы Локи больше не правил. Он предал их, но он оставался верен только себе.
Ладони Наташи жгли в нем что-то, в самом сердце, где давно было холодно и темно, где все выгорело, когда он взбирался все выше и выше по лестнице из трупов. Ему не верили, его били лицом о камень, но он поднимался и шел, переходя из отряда в отряд, уходя все дальше от человеческого, забывая свое прошлое. Бартон оставил в своей голове только цель, она поддерживала в нем жизнь, стремления, умения, она поднимала его по утрам, она же укладывала его по вечерам. Он был машиной, у которой была только одна задача – выжить и свергнуть диктатора. А лучше убить.
Он тренировался на износ, он был личной гвардией бога. Преданным ему до мозга костей, безжалостным, пустым и звонким. Он был так близко, что мог иногда касаться плаща Локи рукой, он ощущал его ледяное дыхание на своем лице, когда тот отдавал приказы, но он не мог ударить. Время еще не пришло. И он ждал, убивал, оттаивал в душе до состояния, когда можно было дышать без хрипов и присвиста и снова ждал. Бесконечный замкнутый круг. Безнадежный.
Ладони прожигали его насквозь, как снежинку, которая случайно упала в костер. Они размораживали его, она его помнила живым, другим, полным, целым. Она его знала, выучила как свои руки, как свои реакции. Наташа умела играть на нем, с ним, вместо него. Она была его опорой, новой системой координат, его непреложным законом и заветом. Наверное, прикажи они убить ее, он бы не смог, наверное, прикажи ей кто-то убить его, она бы стреляла в упор. Они знали друг друга так давно, пароль – отзыв, условный сигнал – стук. Сердце сбилось с ритма, у сердца больше не было желания биться, раз-два-три, раз-два, раз.
Бартон сделал глубокий вдох, пропуская через себя все ощущения разом. Тепло чужого тела, легкое дыхание у плеча, взмах ресниц, прищур, зелень глаз, рыжие косы волос.
А ведь она почти не изменилась, почти осталась прежней. В черном, сломанная, но не сломленная, закрытая, собранная, чужая, своя. Бартон выдохнул и постарался остаться равнодушным, спокойным, постарался не подать виду, насколько это все важно, насколько она важна. Он кивнул ей, еле заметно, еле ощутимо, улыбнулся и остался рядом, не отходя ни на шаг. У нее было имя, высокое звание и Сигрюн - Тайная победа, он усмехнулся, рассматривая зарвавшегося мальца.
Романова отчитывала парнишку, а он вспоминал их встречу на хелликарьере, когда они встретились в узком проходе и она выбивала из него дурь. Зло бил, снова и снова, не давая стрелять, оберегая его от самого себя. Он помнил ее злые глаза и руки, которые были безжалостны. Помнил комнату и тихое тепло тела, когда она села рядом. Помнил, до сих пор перебирал в уме короткие фразы, которыми они обменялись тогда. Он помнил ее, но уже не мог позволить себе ничего. Только стоял за ее спиной и смотрел, как она выговаривает за нарушение.
- Ты сегодня добра, Черный – Альфа. – Он говорил негромко, ему можно было только так. У Бартона не была имени, все они были неназываемыми, все они были когда-то людьми в первом эшелоне, а теперь только защитным слоем перед вкусной начинкой.
Он говорил негромко и чуть хрипловато, пытаясь решить для себя, оставить все как есть, позволить ей подойти ближе, позволить ей уйти. Он пытался понять, получится ли у него. Получится ли отпустить ее и стереть из головы все мысли, которые теперь роятся в ней. Бартон вздрогнул, от ее бескомпромиссного «идем».
Может ли он? Его смена начнется не раньше завтрашнего дня. Хочет ли он? Не совсем. Внутри что-то дрогнуло и все вернулось на свои места. Он выбрал свою ношу, он выбрал дорогу и уже давно шел по ней, не замечая вех и жертв, которые были принесены на алтарь победы. Даже если после победы его линчуют, это будет достойная плата.
Но не раньше. Он не мог позволить себе сломаться раньше.
- Идем. – Он выдохнул это, чуть кивнул в сторону правого коридора, отпуская своих парней. Он может позволить себе вечер со старым другом – врагом. Он может позволить себе все, что пожелает, кроме того, чтобы просить прощения.
Он шел следом за ней, след в след, шел пытаясь решить для себя, чего она хочет? Убить? Уничтожить? Поговорить? Нат была ему рада, он был ей рад, может быть на этом его агония кончится? Нет?
Дом представлял из себя что-то странное, охотничье, не хватало только арбалета в руках или старого доброго лука. Он не собирался задерживаться, не хотел позволять себе слабости, но не смог удержаться. Провел рукой по спинке стула, грубое необработанное дерево царапало ладонь, но он не остановился. Осматривался, впитывал в себя картинку, запоминал. Запоминал Нат в антураже этого дома, старался оставить себе как можно больше деталей, чтобы потом, когда придет время, возродить все это в своей голове.
- Здесь тихо. – Он уже давно отвык говорить, получалось рублено, ненатурально, как будто он из себя что-то выдавливал. – А ты не изменилась, что-то вечное в моей жизни, Нат.
На секундочку он позволил себе улыбнуться, на короткую секундочку. И снова замер напротив не решаясь сдвинуться ни в одну из сторон. Он Застыл, ожидая нападения или пояснений, или разговоров.

+1

5

Тихо.
Во всех помещениях, заменявших ей дома, была тишина, это было обязательным условием, привилегией, которую ей дали не так давно, и её личной формой самонаказания. Нигде не спалось так крепко, как в тишине, организм давно натренировался, что такая тишина равно безопасности. Нигде до этого не было абсолютного беззвучия, прерываемого только тиканьем часов, треском искусственного огня или ещё чем-то, что привнесла сама Наташа. Воплощённое одиночество. И вечность.
Конечно, здесь тихо. Предсказуемо и привычно, хорошо настолько, насколько Наташа могла себе позволить сделать. Она каждый раз меняла стиль, фантазировала или копировала с последнего увиденного фильма, обставляла иначе, но неизбежно находилось что-то общее. Что-то действительно близкое, невытравленное, оставшееся с ней, в ней. Наверное, это старая суть Нат пыталась проявить себя в мелочах. В привычке запираться, хотя под страхом смерти никто не посмел бы войти, а кто посмел бы - тому никакие замки не страшны и не указ. В привычке раскладывать оружие строго определённым образом, втыкать в стену один из ножей и вешать на него что-то вроде ключей или жетонов. В цветовой гамме постельного белья. В том, что обязательно есть мёд или его заменитель.
Впрочем, она и не желала избавляться от мелочей. Метки помогают помнить. Она не может в это вернуться, но не имеет права забывать.
Не изменилась?..
Наташа замерла на другом конце комнаты, бывшей чем-то вроде гостиной, на середине процесса разоружения. Всегда, едва войдя в "дом", она избавлялась от оружия, верхней части формы и тонкой высокотехнологичной  брони, внешне больше похожей на термобельё, сшитое из лоскутков.
Не изменилась?..
С коротким выдохом, посла паузы она довыложила на полку в стене обоймы и сняла легендарные браслеты, модифицированные, но по-прежнему узнаваемые. Потянула вниз молнию комбинезона, сняла его и повесила на специальную вешалку, пристроенную рядом. Были ещё пять широких и плоских крючков для брони. Романофф помедлила, размышляя. Стоит ли ему видеть? Поймёт ли Бартон, что видит? И почему она носит их? Можно ли ему это знать и понимать?
Странно, что эта мысль только сейчас посетила шпионку. Посетила - и вылила за шиворот ушат ледяной воды. А кто он, Наташа? Каким он стал? Кого ты так жаждала видеть и вернуть, того ли Бартона, который был с тобой в прошлой жизни, или того, кто носит его имя сегодня? Кто он, мужчина с лицом и голосом твоего Клинта? Ты за него молилась, ты его вымаливала, ты за него столько натворила, столько крови пролила, отдала всё, что просили, и даже больше - за что?
За призрак. За надежду. Это было давно выношенное осознание, но отпихиваемое, отрицаемое. Клинт Бартон - просто единственное, что осталось. Кто может поддержать в ней жизнь и уверенность в выбранном пути. Кто может дать силы дойти до конца. У неё не было выбора, и когда его нет, в один оставшийся объект помещаешь всё. Удача, если объект совпадает с твоим представлением.
Развернувшись к нему лицом, Наташа продолжала молчать. Молчала и смотрела, скорее, рассматривала. Искала. Пыталась понять. Почему он здесь? Кто он здесь? Жив, цел, перемолот. Так ли, как она? Как она думала о нём, или скорее, это знание проросло помимо её воли, назло всем разумным аргументам. Потому что "он не мог" - не аргумент. Шагнув ближе и ещё ближе, она подошла почти вплотную, вглядываясь до жжения в глазах в его лицо. Потом пошла полукругом, обходя, и всё рассматривая и рассматривая. Слова не шли, не рождались в голове. Что-то иное её вело.
Жив. Цел. Здесь. Как это принять? Новая Наташа не умеет так. Не заточена.
Наконец, что-то не то решив, не то высмотрев, не меняясь в лице, она снова встала напротив, пробежала пальцами по своим рукам, нажимая на едва прощупываемые кнопки.
- Не изменилась? - голос дрогнул немного. - Неужели?
Или ты хотел сказать, что я всегда была такой?.. Для тебя. Для всех. Способной на это.
Броня беззвучно отошла от тела Наташи, раскрылась лепестками и сложилась по привычным ломаным линиям. На Клинта Нат уже не смотрела. Под бронёй были простой топ и что-то вроде того, что раньше, в позапрошлой жизни звалось велосипедками - чёрное, всё чёрное, конечно же. Рыжие косы, чёрная одежда, белая кожа. Исчерченная розоватыми, багровыми и белыми, свежими и уже зажившими шрамами и ожогами. Шрамы были разные, ожоги - все одинаковые. Небольшие, похожие на вытянутые треугольники со скругленными углами. Шрамы были разбросаны по всему телу, хаотично, ожоги шли ровными рядами по рукам и плечам, и уходили под топ.
- Ну надо же.
Надо было улыбнуться на этом месте, но она не умела. Наташа подчёркнуто аккуратно пристроила броню и задвинула панель обратно в стену. Она не любила выступающих частей, так что почти все полки были вот так "утоплены" в стены, выезжая по требованию. Закрытых шкафов тоже не любила. И иногда это выглядело странно, как в музее - всё на виду и ровно, плоско. Ей было наплевать.
- Ты тоже почти не изменился, - какое лютое враньё. - Присядешь? Ты не торопишься? Чай, кофе, глинтвейна? Сюда подходит, как думаешь?
И всё это ровным тоном, настолько не свойственным ей раньше, что Наташа не узнавала себя сама. Так говорила Сигрюн. Так реже, но говорила Чёрный-альфа. Так никогда не говорила с Клинтом Наташа Романофф. И она бы с радостью не говорила сейчас, но...
- У тебя есть Имя?
Может быть, так она сможет нащупать хоть какую-то опору в этом болоте, куда затащила их обоих.

+1

6

Имя. Он вздрогнул. Есть ли у него имя теперь? Первая директива, которую он выучил когда-то, став шпионом, у шпиона тысяча имен и нет ни одного настоящего. Нет ни одного, которое можно использовать постоянно. Его именем была Наташа, его якорем были ее рыжие волосы и зеленые глаза, неизменные, верные, цельные. Они предавали, убивали, уничтожали его снова и снова, но они всегда были где-то гораздо глубже чем просто в сердце.
Имя. У него давно нет имени, эта привилегия доступна только для внешней охраны, для тех, кто ходит по улицам расправив плечи. Интересно, чего ей это стоит? Смотреть в лица людей, боясь узнать среди них тех, кто дорог. Ведь дорог, Нат? Правда? Боясь и ненавидя себя за этот страх. Бартон уже давно разучился реагировать хоть как-то на это, он разучился быть тем, кто смотрит в лица, заглядывает в глаза и надеется, до последнего надеется, что его повезет, что его не заставят убивать друзей. Когда они в первый раз вычислили базу кэпа и Старка, когда они впервые вышли из замка Локи и отправились по улицам у него все, болело внутри от невозможности дышать, от страха, от потрясения. База кэпа! У него тряслись руки, когда они бежали по коридорам, выискивая людей, которые оказывали сопротивления, его мутило, когда он стрелял в агентов Щ.И.Т., когда убивал своих, тех кого сам тренировал, воспитал, вырастил. У него не было маски, спасительного щитка на лице, ему смотрели в глаза и проклинали, его ненавидели так, будто бы он сам был Локи.
Имени не было и теперь это была защита, это была маска, за которой можно было спрятать свое лицо. Больше не Соколиный глаз, больше не Клинт Бартон, пустота его наименование, пустое место, никто.
Бартон выдохнул. Наташа продолжила разоружаться, вытащила оружие, стянула комбинезон, он только покачал головой, знак доверия? Проверка? Ее подослали чтобы проверить его лояльность? Чтобы его уничтожить? Убить? Зачем? Он разучился верить в лучшее так быстро, что сам от себя не ожидал подобной прыти, она была константой в его мире, в его несуществующем ныне мире, осталась ли она ею? Он не знал. Не помнил, каково это, верить ей? Доверить ей свою жизнь и надеяться на то, что это доверие оправдается. Бартон вздрогнул и потер грудь, странным, давно забытыми жестом, который выпал из его арсенала с тех пор, как он потерял свое имя. В груди что-то тянуло, болело, рвалось и снова было трудно сделать вдох, как в первый раз, как в последний.
Он мучительно решал для себя, сделать шаг вперед, выдать себя с головой и ждать смерти или стоять на месте, вспомнить ради чего он здесь и промолчать. Это решение давалось тем сложнее, чем больше она раскрывалась. «Не изменилась», - шелестело у него в голове давно позабытым шепотом, совершенно не изменилась, только мир вокруг немного треснул и поменял траекторию и Бартон, Бартон давно упал в кроличью нору, из которой нет выхода. А Нат, Нат не изменилась, она оставалась его силой, пусть поломанной и с новым именем, пусть с кровью друзей на руках, ну так они оба такие, проклятые всеми, забытые и разрушенные. Не так ли? Они оба провалились гораздо глубже, чем планировали и назад пути не было. Не так ли?
- Не изменилась, - он сделал шаг вперед, свой ход, сказал то, что не должен был и если она пришла его убить, то уже должна готовить нападение, - все та же, все так же. Моя.
Последнее слово он выдохнул, не произнес, обозначил губами для самого себя, без возможности забрать это слово обратно. «Моя», - весь мир, все что осталось живого внутри, все собралось в одном слове. Она не менялась, она не должна была меняться, никто не должен был. Бартон стоял так близко, ловил отголоски тепла ее тела, отогревался, возвращая себе часть человеческих черт, возвращая себя с того света на этот, чтобы говорить, чтобы проговорить все-то, что должен был сказать перед тем, как уйти.
- Как ты здесь? Зачем, Нат? – Это тоже пришлось выдохнуть, слова не шли, голова отказывалась работать, приходилось искать внутри себя каждое слово, чтобы хоть как-то себя проявить.
«Что с тобой стало Бартон?»
Он сделал медленный выдох и на вдохе смог взять себя в руки, усилием воли затолкав ненужные мысли подальше. Потом, когда он уйдет отсюда, потом у него будет шанс обдумывать ее жесты, слова, жилище. Потом он будет корчится от одиночества в пустоте и темени собственной комнаты, которую он отказался как бы то ни было обставлять. Все потом.
Он выдвинул стул и устроился за столом, сложив на него руки.
- Сюда подойдет глинтвейн, мне кажется, - у него даже получилось выдавить улыбку из себя, пусть вымученную, пусть кривую, но улыбку. Он был ей рад, только уже не умел передавать этого словами или собой, только вот так, криво, ломано, грустно.
Улыбка растаяла, а он так и остался сидеть, глядя на нее снизу-вверх. Стол казался шершавым на ощупь, он касался его кончиками пальцев запоминая текстуру, отмечая для себя новую веху своей жизни. Бартон не собирал вещи, не собирал памятные мелочи, он собирал только свою память, укладывал в нее все самое важно, самое нужное и старался ничего не забывать.
Складывал туда тепло ее руки, ее взгляды, прическу, пусть незнакомую, но ее. Складывал туда обстановку, как комбинезон висит у стенки, какой формы стол, какая у него текстура. Потом, когда придет время, каждая мелочь станет ему опорой. Если ее не будет рядом.
- Нет, у таких как я нет имен. – Он пожал плечами, уже спокойно, уже отпуская от себя эту мысль. – Мы приходим служить и отдаем ему все что есть, все до последней капли и имя тоже. Они зовут меня Пятый, по номеру команды, которую мне поручили. Когда-то я был Вторым, до этого Одиннадцатым.
Он говорил тихо, не вдаваясь в подробности. У него была своя правда во всей этой истории, и он хотел сохранить ее при себе, чтобы потом, когда придет время, не потащить никого за собой. Тем более ее. Тем более так.
- Меня нет, Нат. - Он даже не смог выговорить свое имя, свой позывной-ключ, не смог назвать себя Бартоном. Когда же он сдался? – Зачем ты здесь?

+1

7

До всего этого, когда-то давным-давно та, что звалась Натальей Романовой, отчаянно жалела только об одном - ей никогда не стать матерью. Нет, она не говорила об этом, не строила иллюзий, даже не думала. Это не тревожило её сон, не туманило взгляд. Оно вообще ни в чём ни с кем не проявлялось. Просто было. Вылежавшееся настолько давно, что под слоями новых жизней, историй и эмоций практически было похоронено. Но оно было, это отчаяние, именно от слова "отчаяться" - потерять надежду. Эта боль не управляла Наташей, как и любая другая, не мешала. Но навсегда сделала её несовершенной, хотя в Красной Комнате утверждали обратное. Лёгкий скол на одной из граней, едва уловимое искажение. Да ладно, кто там заметит. Просто внутри будет знание - этот вид жизни, любви и отношения с другим человеком тебе не будет доступен никогда. Потому что.
И она жалела, конечно. А сейчас радовалась.
Нет, не тому, что привести новую жизнь в этот мир было бы равносильно предательству и подставе, не тому, что нет рычага настолько сильного влияния, ничему из рациональных факторов.
Иррациональный страх за другого человека. С неё вполне хватит Бартона.
Он уверенно говорил "не изменилась", и отчего-то Наташа не решилась спорить. Хотя у неё имелись сотни доказательств, одно другого яснее и ужаснее. Наверное, так ему легче переносить, так у него будет больше сил. Пусть верит хотя бы в неё, как бы кощунственно это не выглядело. Романофф и хотелось бы опровергнуть, показать - вот я, вот такая, вот это и это и это сделала, и это тоже я! Как же ты можешь утверждать, что не изменилась?!
Но сглотнув этот мимолётный приступ слабости, рыжая лишь прикрыла глаза, будто репетируя кивок или не решаясь согласиться полновесно. Оно повисло в воздухе, и пусть там остаётся.
.... - Пять градусов левее! Ещё три! Ждём точки восемь. На счёт "два"!
- Ты уверена?
- Да, - она кивнула, наводящему и растущему внутри холоду.
О да, она уверена. Это один из последних манёвров Тони, она его прекрасно изучила. И применит он его именно в этом повороте, когда маневренность преследователей будет минимальна, а времени на наведение орудий не останется. Он ещё не использовал его таким образом, но Вдова не сомневалась, что использует. Должен. Если есть в мире хоть какая-то справедливость, Тони Старк сегодня попадётся на крючок будущей Чёрной-Альфа. Ну в самом деле, надо же с чего-то начинать карьерный рост. Нынешняя альфа ей не ровня.
- Вижу цель!
- Готовьтесь, - неосознанно Наташа сжала крепче спинку кресла наводящего. - Пять... четыре... три... - давай, Старк, ты сделал всё, что смог. Им не выйти живыми, и тебе бы лучше тоже, - два.
Красно-золотая комета окуталась тонкой алой дымкой, а потом полыхнула нестерпимым белым пламенем. Победные возгласы, тишина ужаса, треск ломаемых падающим горящим Железным человеком препятствий. Неплохой аккомпанемент завершению легенды, не правда ли, друг?
Когда падает звезда, загадывают желание. А когда гаснет солнце?..

Это был двадцать второй ожог на её руке и первый - слева под грудью. Он получился неровным, очень уж дрожали пальцы. Следующий лёг ровнее.
Под веками ещё гуляли вспышки разорвавшейся в голове светошумовой гранаты, и Наташе было больно смотреть на Клинта. Молчать было привычно. Только воздуха в комнате стало вдруг меньше, и приходилось брать его чаще. Или кажется?..
Когда она в последний раз делала глинтвейн? Прошлой зимой? В прошлой жизни? Но руки-то помнят, да и невелика наука. Наташа достала бутылку красного вина непонятно какой страны-производителя, может, даже что-то с юга бывшей России, откупорила коротким движением, отставила. Лёгкие нажатие кнопок на панелях заставили светиться ровный красный диск и несколько лампочек-точек, на диск бесшумно легла блестящая кастрюлька с нелепой завитушкой на боку, оранжевым сверкнул апельсин, зашуршали пакетики со специями, появилась небольшая, по-мультяшному уютная банка с мёдом. Романофф действовала будто бы на автомате, задумавшись, на самом же деле она усиленно контролировала, что думать и о чём вспоминать, а главное - о чём не вспоминать ни в коем случае. Иначе не выйдет у неё никакого глинтвейна, а очередной погром, когда одним движением сносится всё, и понеслась.
Вино толчками выплескивалось в кастрюлю, брызгало красным на стенки, пахло одуряюще по-летнему. Наташа смотрела внимательно и ещё внимательнее слушала. Вот странно, но у мужской части гвардии имён и вправду не было, в смысле, новых, скандинавских. Наверное, потому что у Одина были валькирии, а не кто-то другой. Пятый - это очень неплохо, это всего четыре ступени до Высшего. Романофф тоже оставалось меньше половины пути до триумфа. Возможно, им стоит это учитывать, чтобы не сойтись в какой-либо точке раньше времени. Что Локи захочет выставить их друг против друга, Нат уже почти не сомневалась. Выживет достойнейший, он и примет лавры.
Он достигнет цели.
Наташа рассеянно слизнула с пальца каплю жидкого мёда. Она не любила беспорядка. Размешала, попробовала, кивнула.
- Ты есть, - напомнила она, встречая прямой взгляд Клинта. - Мы оба есть. Мы здесь. И для меня у тебя всегда будет имя, Клинт.
Зачем она здесь? Он совсем с ума сошёл? Кто задаёт такие вопросы, Бартон? Мы все здесь за одним - выжить. Выбор у нас был весьма и весьма простой. Или сюда, или умереть. Многие выбрали смерть. За многих смерть выбрали уже мы. А за нас... Кому как повезло. Наташа не выбирала. Просто не умела не выжить, и это все знали - Романофф выкрутится. Извернётся и выживет, снова и снова.
Зачем она здесь?
Покачав головой и тщетно пытаясь растянуть губы хотя бы в усмешке, Наташа открывала один за другим пакетики со специями, принюхивалась, растирала в пальцах, отмеряла на глаз, чуть склонив голову к плечу. Оранжевое солнышко апельсина ждало своего часа. Пахло вином, мёдом и гвоздикой, и это было почти счастье.
- Затем же, зачем и ты, - вдруг решившись, выдала Наташа. - Добраться до самого верха. Показать всем, что значит "поступить правильно" и "жить по-новому". - Пойми меня верно, Клинт. Толкуй моё лицо, раз я прежняя, слушай мою душу или что от неё ещё сохранилось. Пойми, куда я иду. Зачем я иду. И что я дойду. - Думаю, мы хотим с тобой одного и того же - показать миру, кто мы и на что на самом деле способны. Я права?
Едва не упустив момент закипания вина, Нат ловко полоснула ножом по боку апельсина, взорвав тёплый воздух комнаты нотами цитруса, и сжала плод над кастрюлей. Потёк сок, отдельные капли отделялись и сбегали вниз по пальцам и запястью Наташи. Вино немного посветлело и затихло. Нат ещё раз всё перемешала, прикрыла, погасила алый диск и отерла руку салфеткой. Она ядерно пахла апельсином. Свежий ожог под грудью вдруг заныл сильнее, и у Романофф защипало глаза. Невовремя, приказала она себе. Невовремя. И всё отступило.
Поставив перед Клинтом толстостенный стеклянный бокал с горячим вином и взяв такой же себе, Наташа устроилась на напротив него за столом, а плавно опустилась на пол у импровизированного очага в стене, с искусственным пламенем. Оно уже меньше пугало, а манило так же сильно. Магия огня поселилась в ней с того дня, окутывала напоминанием, дышала из-за плеча. Смерть подошла слишком близко, чтобы потом уйти бесследно.
- Присоединяйся, если хочешь. Здесь тепло, - просто сказала Наташа, не глядя на Бартона. По большому счёту это было неважно, сядет он к ней или нет. По большому счёту не важно почти всё.
По горлу прокатилась обжигающая пряность глинтвейна и растаяла горячей волной с привкусом апельсина.

+1

8

Он учился дышать заново, быть заново. Он учился охранять бога, которого ненавидел, учился дышать по команде, стрелять на выдохе и ходить так, чтобы в толпе не узнали. Он перестраивался, забывал себя по кусочкам. Сначала стерся из памяти брат и цирк, потом дни на улице, когда не за что было ухватиться, когда течение тащило куда-то вниз. Потом стерся Старк, и его ухмылки, подначки, его башня и Мстители. Потом пришло время Наташи. Ее Бартон стирал долго и особенно тщательно. Он знал, что, если оставить хотя бы клочок, если хоть что-то внутри сохранится, ничего не выйдет, у него ничего не получится. Он опирался на нее, полагался как на самого себя и верил, что именно она по ту сторону принесет ему смерть.
Верил, что она выстрелит не задумываясь, уничтожит его, сотрет точно так же, как стер он, только сотрет не из памяти, сотрет из своей жизни и мира.
Он ждал выстрела каждый день, пока находился на улице, пока проходил через площадь с кострищами, совершая обход. Он ждал, что она смотрит в его сторону и ненавидит его, также сильно, как это делает Кэп, Железный человек, Халк, остальные. Он рассчитывал на то, что она не промахнется.
Оказалось, смешно и немного глупо, как легко она достала из него память, которую он собирался забыть. Как легко она снова вошла в его жизнь, росчерком рыжих волос, уверенных жестов и тихих слов. Ее «Клинт» резало без ножа, лучше бы она стреляла в спину, лучше бы она ненавидела его, лучше бы она была мертва. Бартон вздрогнул от собственной мысли. Мертва.
Холодное лицо, закрытые глаза, руки сложены на груди – вот и все. В голове картинка была полной, ясной и яркой, какой она могла бы быть на костре? Уверенной, бесстрашной, родной. Он содрогнулся и зажмурился, нет-нет, этой картинки он не хотел. Только не так.
«Клинт», - все еще звучало в голове, далеким шелестом волн, отдаленными криками друзей и чужими улыбками. Клинт все еще был где-то внутри, все еще бился за то, чтобы оставаться человеком, чтобы не забыть цель ради которой пришлось пожертвовать всем. Клинт где-то был, но Бартон давно его не доставал на свет.
Пришлось покрепче ухватиться за столешницу.
- Нас с тобой назовут как угодно, - он усмехнулся, припоминая все те названия, которые бытовали в Щ.И.Т. «У нас только одна дорога».
Глинтвейн варился и помещение медленно наполнялось запахом вина и специй. На мгновение стало тепло, уютно, как раньше…на мгновение он поверил, что у него есть это вот – как раньше. А потом все закончилось, как обрубило. Закончилось не начавшись. Лед сковал внутренности, Бартон вздрогнул и склонил голову на бок, прислушиваясь к себе. Внутри поселилось спокойствие, выверенность движений вернулась, вернулись навыки, которые он приобретал тут годами. Он замер за столом, не решаясь сдвинуться с места, показать, подсказать как правильно, как нужно чтобы было правильно.
Пахло апельсином и медом, но больше ничего не грело. Легкость закончилась. «Она здесь!»
- Мы здесь, потому что мы умеем выживать. – Он пожал плечами и не сдвинулся с места. Кажется, он начал понимать почему она оказалась среди приспешников Локи. Кажется, один из них должен будет выбрать путь, который приведет наверх поскорее, пока еще не поздно. Неназываемые, безымянные, целый штат тех, кто способен убивать голыми руками и среди них Нат. Усмешка получилась кривая и забытая, как давно он не улыбался? Как давно у него не было шанса начать улыбаться? Не было даже повода.
Их стравят как собак, заставят пройти через еще один ад, переступить через труп соратника, переступить через себя. Локи сломает их, выломает то, что осталось и растопчет, сотрет в порошок. Но у них будет шанс, один из миллиона, но будет. У них будет возможность уничтожить.
- Новый лучший мир, Нат. – Он приподнял бокал с глинтвейном салютуя, напоминая, где они, кто они, что они. Указывая на то, что он понял, угадал. Глинтвейн был хорош, как забытое прошлое, как новое начало, и чужие теплые руки. Он был хорош и пах апельсином.
Внутри все вставало на свои места. Бартон пил напиток мелкими глотками и прислушивался к себе, к тому, что творится внутри. Локи всегда был неподалеку, он всегда был внутри, холодил кожу, испытывал на прочность, выискивал слабости. Локи всегда был и о нем не стоит забывать, не так ли? Холод внутри отступил, чужое присутствие ускользнуло. Неназываемые самые преданные ему твари, самые страшные, самые покаянные.
- Скольких ты уничтожила? – Он спрашивал тихо, но спокойно, уже понимая, что им придется в скором времени столкнуться один на один с этой темой. Уже предполагая и строя планы на то, что у мира будет шанс, если он прикроет ей спину. У них всех будет шанс.
Когда он шел сюда он не рассчитывал на прощение. Не рассчитывал на понимание или еще на что-то настолько же глупое, нет. Идя сюда он думал о том, что кто-то же должен выполнить черную работу. Кто-то должен быть в ответе за то, что случилось. Почему бы не он? Бартон даже рассмеялся, тихонечко, еле слышно. Почему бы не он?

+1

9

Умеем. Мы - умеем.
Наташа умела выживать за много лет до рождения Клинта Бартона. И он всё равно решил, что умеет лучше неё, и ушёл первым.
Женщина вздохнула и приложилась к бокалу. Глинтвейн вышел отменный. Она делала идеально всё, за что бралась. Иначе какой был смысл это делать? Если не быть лучшей. Так не заметят, не оценят, не выделят. Она привыкла быть лучшей, потому что именно это значило - выживать. Дал слабину - мёртв. Выбрал не ту сторону - мёртв. Не вовремя сказал или промолчал - мёртв. Сотни причин, сотни мёртвых глаз. В момент смерти, первых пропущенных ударов сердца глаза ещё живые, ещё блестят, всегда удивлённо. Как будто им что-то на этой грани открывается, важное, вечное, и что они, увы, уже никогда никому не расскажут.
Скорее всего, то, что там ничего. Что конец - это просто конец. Поэтому в мире всегда были, есть и будут религии, какими бы ни были люди и как бы долго и хорошо они не жили, всегда остаётся самый страшный, первородный страх - перестать быть. Не продолжиться, не переродиться, а просто закончиться. Всё. Конец плёнки. Наташу всю жизнь пробирал озноб от этой перспективы. А сейчас нет. Ей совсем не было страшно.
- Новый лучший мир, - эхом откликнулась Наташа, отпивая ещё глоток. Вино грело, как и искусственный огонь. -  Ты уже думал, что будешь делать, когда мы всё закончим? Когда настанет мир? Новый?
Кажется, это нормально - мечтать о будущем? Показывать, что именно в нём ты видишь будущее и перспективу? Что выживешь и здесь, более того, будешь жить и радоваться, на зависть тем, кто не смог. Наташа точно знала, как будет жить она. А вот как видел это Клинт? Видел ли он это как-то?..
.... В голубых глазах был свет, знакомый, обжигающий, неистовый. Несгибаемый. Он был таким всегда. Сейчас тоже - прикованный, обездвиженный, приговорённый. Распятая жертва, поверженный герой, капитан Сопротивления. Его пытали, она знала. Знала, как, сколько, кто. И что он ни слова не сказал. И что ему её показывали, во всей красе. И всё равно не проронил ни звука.
Он смотрел до последнего. Жадно, неверяще, до последнего неверяще, и Наташе было жарко на снегу в тонкой белой рубахе под его взглядом. Столько света, столько боли. Механизм без скрипа пошёл вниз, она без звука шагнула вперёд. Ритуальный изогнутый кинжал не дрогнул. Свет изумлённо мигнул, обжёг её в последний раз и медленно погас.
Красное на белом. И синее.

Рыжеволосая воительница тихо выдохнула и отставила бокал на пол. Бартон не собирался приходить, что ж. Его право. Как и спрашивать. Он хочет знать? Правда, хочет?
Наташа поднялась через секунду, подошла вплотную к Клинту. Движением колена заставила его расставить ноги шире, встала между ними и замерла.
- Ты хочешь знать?..
Чуть хрипло, самую малость. Она смотрела прямо, немного с вызовом, немного с насмешкой. С глухой воющей чернотой на дне зрачков. С готовностью снять кожу, если понадобится. Вот только с кого - с себя или с него? Секунда. Другая. Ровные удары сердца. Тишина, абсолютная ватная тишина. Наташа медленно приподняла свою правую руку и пальцами левой так же медленно прошлась по внутренней стороне, по ровным бугоркам шрамов, от запястья через сгиб локтя к плечу. Она смотрела в лицо Клинту, следит ли он за её движениями, понимает ли. Тот же ряд шрамов шёл по внутренней поверхности левой. На ней же была парочка наиболее свежих отметин на внешней стороне предплечья.
- Много, - голос упал почти до шёпота. - Я уничтожила много врагов нашего Господина, Клинт. - спроси меня, чем оставлены эти следы. Спроси. Спроси меня, Бартон. - И несколько особо важных... - она взяла Клинта за правую руку, знакомую до одури и зуда в кончиках пальцев, подцепила его рукой край своей чёрной майки.
Там, под грудью, у сердца. Там были они. Четыре.
Чувствуешь? Наташа приложила пальцы Клинта ровно на шрамы, под которыми истерической дробью заходилось сердце. Единственное, кому вдруг дозволено было пожить по-прежнему.
- Это моя гордость.
Это моя боль. Моя цена. Я заплатила, и заплачу ещё.
Лицо Наташи горело температурным нездоровым жаром, плавилось как тогда, и было страшно до онемения. Всё, что она могла ощущать - рука Клинта на её коже. Якорь, признак того, что она не свихнулась, не сгорела, не накачалась. Всё нормально. Нормально. Насколько это возможно.
- А ты?
Всех ли я успела отнять у тебя?.. Где опоздала, где прокололась?

+1

10

Всему когда-то приходит конец, они потеряли прошлую жизнь, Бартон все еще не смирился, но он видел это в своем отражении, в шрамах, которые, как зарубки на дереве, оставляли на не свою историю. Он видел, как рухнуло то, что он любил больше всего, он уничтожил тех, кого должен был защищать ценой собственной жизни. Думал ли он, как будет жить после? Видел ли он свое будущее? Он хрипло расхохотался, не удержавшись, не выдержав. Думал ли он?
- Когда настанет новый мир, я закрою глаза и пожелаю себе не просыпаться до тех пор, пока не смогу проснуться уже никогда. – «Я закрою глаза и пожелаю себе всех кошмаров, которые не смогли найти меня в реальности».

Если он закроет глаза, если он сможет уснуть, он увидит серую пыль на земле, следы армейских тяжелых ботинок, золотистые волосы, смешанные с грязью. Если он закроет глаза, он вспомнит свой хриплый приказ:
- Пленных не брать.
- Стрелять на поражение.
Он вспомнит как дрожали руки, сжимая лук. Он вспомнит как хотелось жмурится от солнца, которое било в глаза, как хотелось облизнуть пересохшие губы, как хотелось заорать. Увести своих. Только он не понимал – кто свои? Кто из тех, что здесь были, свои. Кому он отдал приказ, кому посчастливилось его выполнить.

Плечо заныло, напоминая о том, что ничего не забыто.

Если он закроет глаза, серые глаза не закроются никогда и тогда он услышит историю своей смерти. Тогда ему расскажут, что были моменты, когда ему хотелось жить, было ради чего жить, а были моменты, когда он должен был позволить себе умереть.

Плечо заныло, напоминая о том, что выстрел в упор – это всегда больно. Только что-то внутри болело сильнее, когда он ответно всадил нож в грудь. Что-то внутри болело не переставая с тех пор.
У него была своя константа, ради чего жить, к чему стремиться, у него была своя собственная жизнь в голове. Целый мир. И в этом мире он никогда не видел золотистых волос в пыли и остановившегося взгляда женщины, которую когда-то любил.
Думал ли он, о том, чтобы жить дальше? Нет. Он не хотел. Когда Бартон пришел к Локи, он покупал билет в один конец, он позволил себе не строить иллюзий, не думать о том, как он переживет ненависть миллионов людей и непонимания любимых людей. Он думал о том, что они все должны выжить, жить, он должен оставить этот мир кому-то.
Он думал, что оставит его Нат.
От этого тоже болело в груди. От осознания того, что она пришла сюда, по тем же следам, что и он. Она пришла сюда и спасать уже было нечего, некого.
- Новый, лучший мир будет не для нас. – Он смотрел на нее, изучал, как будто видел впервые. Всматривался в ее глаза и болел вместе с ней, за нее, ради нее. Он пришел сюда, чтобы мир появился, но его больше некому было оставлять. Больше никто не вспомнит, кто такой Бартон и кем он был, больше никто не скажет: - Он не предатель! Даже если шепотом, даже если у себя в голове.
Он малодушно собирался умереть и не разбираться с проблемами после. Глинтвейн начал горчить на языке, как будто вкус внезапно изменился, как будто все внезапно поменялось. Он отставил бокал и поднялся ей на встречу. Он хотел знать и не хотел, он боялся знать, какую цену они уплатили за то, чтобы быть здесь. Что еще они потеряли. Что он потерял, пока забывал себя, пока изучал в зеркале совершенно чужое лицо с застывшими глазами. Он боялся смотреть за ее руками и не мог отвести взгляд. А пальцы скользили по шрамам от ожогов, прочерчивая извилистую дорогу, по которой она сюда пришла.
Было больно дышать, так больно, что каждый следующий вдох делал все только хуже и легкие уже горели, от невозможности сдвинуться. Грудь сдавило тисками. Бартон пытался что-то выдавить из себя, что-то произнести, но получалось только ловить воздух губами.
- Господин был счастлив приобрести тебя в свое войско. – Получилось хрипло, вымученно, ритуально. Как для новобранца, как для того, кто еще не знал, что его ждет, но уже понимал, что ничего хорошего не будет.
Она шла ближе, шаг и еще шаг, ему хотелось отступить. Отдернуться. Вырваться. Разорвать этот круг из ее боли, отчаяния, ее глаз.  Под его рукой, слабой, немощной рукой, билось ее сердце, бились ее метки, ее шрамы, о которых ему уже не хотелось знать ничего, но нужно. Должен. Он должен.
Пальцы соскальзывали и не слушались, Бартон прикрыл глаза.
- Кто? – Это получилось шепотом, это получилось агонией, болью, чистым адом, в котором они будут гореть вместе. «Кто».
Он не мог убрать руку, не мог сдвинуться с места, эти шрамы приковали к себе похуже всех цепей и угроз Локи. Четыре, ровно четыре, для тех, кто был в сердце, для тех, кого нужно было спасти. Горло тоже болело от сдерживаемых слов, от сдерживаемых рыданий.
- Как? Как ты их наносишь? – «Чем?» Бартон делал короткие не глубокие вдохи, стараясь перехватить контроль над своим телом. Стараясь подавить в себе эмоции, не расплескать ощущение причастности. Ее кожа была мягкая, теплая, а сердце билось сильно и ровно.
Он думал об этом, о том, что ее сердце все еще бьется. О том, что он не сошел с ума…
- Мы приходим к тем, кто нас не ждет и забираем то, что они не готовы отдать. – Это тоже заучено, выдублено на коже, вдоль хребта. Это его слова, его карма, его буквы, которые проступают на коже шрамами, воспоминаниями, пеплом. Это то, что говорят для тех, кто приходит вступать в армию. Это утешение, отчаяние и агония. – Мы забираем лучшее. – Слова, идущие от колена и ниже.
- Мы те, у кого ничего нет, без корней, без прошлого, без будущего. – Слова вьются вокруг бедра. Бартон помнит татуировки, цвет, фактуру, боль, шрамы. Он помнит, как больно было говорить в первый раз, глядя в глаза брата. Он помнит, как больно было осознавать, что ничего нельзя изменить, что сейчас прошлое не спасет, а будущее не наступит. Не наступит без него.
- У нас нет жертв, мы не считаем свои победы. – Их слишком много, важных и не очень важных. Их слишком много, для того, чтобы я мог тебе рассказать сколько. Есть только буквы и у каждой из них, свои легенды.
Он прижимал пальцы к ее коже и боялся даже вздохнуть. Всего этого было слишком. Слишком много боли для двоих.

+1

11

И ты, Брут.
Наташа посмотрела на Бартона, как будто уже прощалась. Нет, как будто снова прощалась, в сотый раз, и кажется, этот - главный. Неужто он так малодушен? Неужто думает, что рассуждая так, не просто думая, а произнося эти слова, сдаваясь заранее уже сейчас, он достаточно силён, чтобы закончить путь? Чтобы пройти всё, что им предстоит пройти? Если Бартон думает, что ад скоро закончится, он не дойдёт и до середины. Ад едва приоткрылся.
Но она не была уверена, что дойдёт одна. И одновременно не сомневалась - дойдёт. То, что от неё к тому моменту останется, обязательно дойдёт. В этом уже не будет никакого смысла, его не будет ни в чём, но Романофф, в отличие от своего друга, нормальным человеком была в куда меньшей степени, и сдаваться совсем не умела. Найдя его здесь, обретя его, она успела подумать, что... Что он сможет. Что позволит ей не дойти. Позволит то, чего много лет Наташа не могла позволить сама себе. Что наконец-то можно будет скинуть кому-то на руки остатки груза и попросить "донеси, я так устала".
Кажется, придётся самой.
Вздохнув, Наташа обвила свободной ладонью шею Клинта, приблизила губы к его уху и прошептала:
- Ты ошибаешься. Он будет для нас. Он должен быть для нас. Иначе мы проиграли, понимаешь? А мы не проигрываем. Мы здесь, Клинт, потому что не проигрываем.
Скорее всего, Клинт не понимал. Но он поймёт, непременно поймёт. Позже. Они не минуют эту стадию, смешение крови, смешение мыслей. Они так живут, жили до и будут потом. Встретившись, они не могут не встраиваться друг в друга, так что он поймёт. Наташина задача - ровно вести его над пропастью по тонкой леске, не давая ни оглянуться, ни засмотреться. И поймать, конечно же.
Кто. Он спрашивал, кто. Романофф бы улыбнулась, как в старые добрые времена, как в прошлой жизни, легко и немного с досадой, мол, ах сволочи, испортили совершенство. Чёрный-альфа не умела улыбаться, только хмуриться или, наоборот, светлеть лицом и благодарно кивать. Сейчас мышцы нового лица никак не могли сложиться в гримасу, которая отражала бы чувства Наташи. Может, потому что чувств-то почти не было. Она их пережила, методично, маниакально переживала, расковыривая раны раз за разом, с наслаждением мазохизма пропуская через себя боль за болью, растравляя и вытравляя. До тех пор, пока проходящая насквозь через тело агония не заставляла её неметь и светиться. Наташе наяву казалось, что из тела вырывается поток света, холодного лунного режущего глаза света. Пропустить, отхрипеть, отпустить... Снова и снова. Без сна, без отдыха, без перерыва.
- Старк, - она нажала пальцем Бартона на первый, самый старый шрам. - Поттс... - должно быть два, но... - Хилл. - Она была несгибаема и прекрасна, настолько, что у Наташи едва не дрогнула рука. Пауза затянулась. Последний ожог был относительно свежим, и ощущение на нём чужой кожи царапало и заставляло... терять спокойствие. - Роджерс.
Бартон отвечал ей заученно, как кукла. Будто сдавал экзамен. Неужели думал, что так оно и есть?.. Нат посмотрела печально, почти как живая. Даже не так - живее, чем в прошлой жизни. Там ценность конкретных людей стиралась за их обилием, за яркостью жизни, за множественностью целей. Долгое время её целью был Бартон. Найти, понять, что жив, выяснить, что остался с ней. Остался ли?.. Или думает, что Наташа здесь для другого?
Что у тебя в голове, Клинт? Что в сердце? Мы так странно понимаем-не понимаем друг друга сегодня... Наверное, столько боли много, и она действует как анестезия, как наркотик. Но без неё мы не сможем вовсе, прими её... Пропусти. Я покажу тебе, научу как. Боль может очистить тебя, может согреть и оживить. Не отталкивай.
... - мы те, у кого ничего нет... - шёпотом вторила Наташа, рассматривая лицо Бартона. - У нас нет жертв... - А вот победы надо считать. Всегда. Поражения посчитают за нас.
Она молча потянула его за собой, за ту руку, что почти разгладила её самые страшные больные шрамы одним своим прикосновением, шагнула раз и другой в сторону панелей в стене. На полу левее остывал глинтвейн, продолжая отдавать воздуху тёплой полутёмной комнаты кружащий голову запах специй, вина и апельсина. Эта самая лёгкая нотка выветривалась быстро, не ощущалась обонянием, но въедалась в кожу. Коварная.
Скользнув по кнопкам, рыжая открыла один из ящичков, совсем маленький. Там лежал конверт и несколько небольших, завёрнутых в чёрное предметов. Она безошибочно выбрала один из свёртков, потянула за край и приняла в ладонь содержимое ткани, сжала кулак. Потом развернулась к Бартону, толкнув и закрыв плечом панель, взяла его ладонь, вложила в неё предмет и так же закрыла в кулак, накрыв своей ладонью сверху.
- Этим.
Смотри. Если и сейчас ты не поймёшь ничего... Не оставляй меня. Так больнее, но в боли сила. Смотри.
Ей было очень нужно увидеть его реакцию, его взгляд, так нужно, что жгло под веками и дыхание сбивалось. В ладони лучника лежал наконечник его же стрелы. Самой простой, без взрывчатого заряда, считай, тренировочной.
То, что он оставил ей, уходя.

+1


Вы здесь » WTF: MARVEL » АУ » [зима 2012-2013] New way to Ragnarök


Рейтинг форумов | Создать форум бесплатно © 2007–2017 «QuadroSystems» LLC